Вопросы правовой квалификации цифровых денег судами общей юрисдикции по искам прокурора об обращении имущества в доход государства

Адаптация общественных отношений, складывающихся между участниками гражданского оборота, в настоящее время затрагивает процесс цифровизации, как технического явления, предопределяющего различные процессы как в мировой, так и национальной моделях развития экономики.

В связи с этим, определяющими данный вектор развития общественных отношений являются Указ Президента Российской Федерации от 7 мая 2018 г № 204 «О национальных целях и стратегических задачах развития Российской Федерации на период до 2024 года», а так же Указ Президента Российской Федерации от 21.07.2020 г. № 474 «О национальных целях развития Российской Федерации на период до 2030 года». Так же стоит заметить, и то, что в свое время Правительством РФ была сформирована национальная программа «Цифровая экономика Российской Федерации», утвержденная протоколом заседания президиума Совета при Президенте Российской Федерации по стратегическому развитию и национальным проектам от 4 июня 2019 г. № 7 [1].

Очевидно, что вышеуказанные нормативные акты создают правовое пространство по постепенному вхождению в систему гражданских правоотношений нетрадиционных институтов, таких как, например, смарт-контракты, цифровые финансовые активы, цифровая валюта, цифровой рубль. Несмотря на то, что фактическое использование данных инструментов во взаимодействии между гражданами и юридическими лицами насчитывает более десяти лет, стоит заметить, что поиск наиболее удобных форматов правового регулирования указанных институтов продолжается и по сей день.

Значительную роль в рассматриваемом сегменте правоотношений играют кредитно-расчетные обязательства, которые в свете расширения такого явления как цифровизация экономики приобрели, по сути, новое отражение как в теории, так и складывающейся правоприменительной практике.

Не углубляясь в детали теоретико-правового размышления места цифровых обязательств в системе гражданского законодательства, стоит обратить внимание на отдельные составляющие их реализации на практике, в особенности с учетом ряда вопросов их правового осмысления.

Современное правопонимание денег, как объектов гражданских прав, опосредовано в первую очередь содержанием статьи 128 ГК РФ, согласно которой, наличные деньги приравнены по своему правовому режиму к вещам, а безналичные деньги к имуществу. Процесс постепенного внедрения в качестве средства платежа цифрового рубля, несколько видоизменил содержание указанной нормы, дополнив ее тем, что цифровой рубль приравнен к безналичным денежным средствам, представляя собой имущественное право [2]. Это, в частности, позволяет сделать вывод о том, что цифровой рубль позиционируется в качестве права требования с точки зрения определения его правового режима действующим гражданским законодательством.

Однако, если обратить внимание на то как понимание цифрового рубля представлено его эмитентом – ЦБ РФ, стоит отметить тот факт, что согласно официальной информации, обнародованной ЦБ РФ цифровой рубль — это цифровая форма российской национальной валюты, которую Банк России планирует выпускать в дополнение к существующим формам денег [3]. В то же время Банк России исходит из того, что цифровой рубль является дополнением к его как наличной, так и безналичной форме. То есть, Банк России, выступая в качестве регулятора финансового рынка, исходит из того, что цифровой рубль является самостоятельной, а по сути, третьей формой рубля.

Таким образом, складывается ситуация, при которой гражданским законодательством цифровой рубль приравнивается к имущественным правам, в то время как Банк России исходит из того, что цифровой рубль – это третья, своеобразная форма денег, что позволяет сделать вывод о том, что и эмитентом, и регулятором отечественной финансовой системы допускается наличие третьей, своеобразной формы денег – цифровых денег.

Своеобразным наложением на различное правопонимание и цифровых денег и цифрового рубля, явилось появление цифровых финансовых активов как новой правовой категории, вмещающей в себе и представление о цифровых правах, как таковых и о цифровых платежных единицах, в частности.

Согласно ч. 2 ст. 1 Федерального закона от 31.07.2020 № 259-ФЗ (ред. от 28.12.2024) «О цифровых финансовых активах, цифровой валюте и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации» цифровыми финансовыми активами признаются цифровые права, включающие денежные требования, возможность осуществления прав по эмиссионным ценным бумагам, права участия в капитале непубличного акционерного общества, право требовать передачи эмиссионных ценных бумаг, которые предусмотрены решением о выпуске цифровых финансовых активов в порядке, установленном настоящим Федеральным законом, выпуск, учет и обращение которых возможны только путем внесения (изменения) записей в информационную систему на основе распределенного реестра, а также в иные информационные системы [4].

Если более подробно рассмотреть предложенную законодателем данную правовую конструкцию, то стоит заметить тот факт, что за неимением иной оговорки цифровые финансовые активы могут быть рассмотрены исключительно в системе обязательственного правоотношения, поскольку, как указано выше цифровой финансовый актив представляет собой «права, включающие денежные требования». В рассматриваемом контексте большое значение представляет собой такая категория как «требование». В связи с чем стоит заметить, что субъективное право требование в соответствии со ст. 307 ГК РФ присуще исключительно кредитору как управомоченной стороне в обязательстве. Более того, в системе гражданских прав такое субъективное право, как право требование, за исключением обязательственных отношений не возникает. Другим критерием в выделении особенностей правового понимания цифрового финансового актива, является то, что и юридически, и фактически он может выступает в качестве платежного инструмента, то есть является субъективным правом кредитора требовать уплаты денег, что вполне соответствует правовой дефиниции «обязательства». Но являясь платёжным инструментом, в силу которого должник осуществляет уплату денег в пользу кредитора, цифровой финансовый актив не является основанием возникновения такого требования. Соответственно, основаниями возникновения обязательственных правоотношений между абстрактными кредитором и таким же абстрактным должником могут выступать только те юридические факты, которые предусмотрены действующим гражданским законодательством.

Но стоит сделать отдельную оговорку о том, что цифровой финансовый актив не может выступать платежной единицей, каковым выступает цифровой рубль или цифровая валюта, но при этом благодаря ему осуществляется процесс перемещения цифровых денег от одного лица к другому лицу.

Нельзя обойти стороной и тот факт, что цифровой финансовый актив имеет сходство с цифровыми правами. В частности, как следует из содержания ст. 141.1 ГК РФ, под цифровыми правами понимаются обязательственные и иные права, существующие только в сложившейся информационной системе и этой же системой опосредованные в части осуществления, распоряжения и передачи третьим лицам. Таким образом, при сопоставлении таких категорий как «цифровые обязательственные права» и «цифровой финансовый актив», очевидно, что в основе каждого из этих понятий лежит базовая категория – обязательство, которая выступает в качестве самостоятельного вида гражданского правоотношения. В связи с этим, очевидно, что законодательное регулирование цифровых финансовых активов как частно-правового инструмента лежит в плоскости обязательственного правоотношения.

При этом, данная категория – «цифровое обязательство», несмотря на традиционный характер своей правовой природы полностью подчиняется работе автономной информационной системы. Следовательно, условия исполнения обязательства, как минимум, наряду с правовой регламентацией обеспечивается техническими условиями развития информационной среды и сопутствующими правовыми продуктами.

Одновременно с этим, стоит заметить, что информационная система – это технический инструмент исполнения обязательства и (или) принятия исполнения обязательства, в связи с чем правомерно заключение о том, что информационная система должна идентифицировать основание возникновения обязательства, его содержание, самостоятельно определять профиль должника и кредитора, так же идентифицируя стороны в обязательстве.

Ввиду этого, закономерным представляется то, что внедрение цифровых технологий и информационных систем в процессе исполнения обязательств с правовой точки зрения усложняет процесс взаимоотношений между кредитором и должником, но с другой стороны, процесс воспрепятствования инновационно-технической стороне развития гражданского оборота видится не просто бессмысленным и крайне негативным явлением в масштабах развития не только отечественной, но и мировой экономики.

В таких условиях развития цифровых обязательственных отношений, обусловленных оборотом цифровых денег большое значение приобретает защита интересов государства и общества, в части недопущения легализации незаконно полученных доходов. При этом, сложности в правовой регламентации цифровых денег могут создавать состояние правовой неопределенности, что достаточно негативно сказывается на защите интересов публично-правовых участников гражданского оборота и обеспечения интересов государства в целом, а также при вынесении соответствующих судебных актов, направленных на защиту публичных интересов.

В любом случае, когда речь идет о защите публично-правовых интересов общества и государства, правом на обращение в суд с иском обладает прокурор. Ввиду того, что данный вопрос достаточно обширный с точки зрения правового регулирования как со стороны материального, так и процессуального права, особого внимания, по нашему мнению, заслуживают отдельные аспекты деятельности прокурора по обращению в суд общей юрисдикции с иском об обращении имущества в пользу государства.

Анализируя теоретическое восприятие данной группы отношений, необходимо заметить, что по мнению ряда ученых, таких как, Голоманчук Э.В., Попов К.А., Астафурова О.А. «нормы о противодействии коррупции давно перестали находиться исключительно в уголовном и специальном законодательстве и появились в ГК РФ» [5]. В то же время существует и позиция о том, что «определить отраслевую принадлежность обращения имущества в доход государства как меры юридической ответственности однозначно нельзя», поскольку несмотря на то, что в рассматриваемый сегмент отношений хотя и регулируется нормами гражданского и гражданского процессуального законодательства, все же необходимо учитывать публичный характер прекращения права собственности на данном основании [6]. Однако, очевидным является то, что обращение имущества в доход государства в порядке подп. 8 п. 2 ст. 235 ГК является санкцией за правонарушение [7], в связи с чем уместно воспринимать правовую природу такой ответственности в качестве одного из видов гражданско-правовой ответственности. Подобной позиции придерживается К.И. Скловский и на наш взгляд, она может служить отправной точкой к дальнейшему исследованию проблем правового регулирования обращения имущества в доход государства.

Нельзя не отметить позицию Конституционного Суда РФ, который в Постановлении от 31.10.2024 № 49-П «По делу о проверке конституционности статей 195 и 196, пункта 1 статьи 197, пункта 1 и абзаца второго пункта 2 статьи 200, абзаца второго статьи 208 Гражданского кодекса Российской Федерации в связи с запросом Краснодарского краевого суда» [8] указал на то, что обращение прокурора об изъятии имущества в доход государства не носит компенсаторного характера по отношению к конкретному лицу, а напротив, цели компенсации не являются определяющими: оно служит особого рода неблагоприятным последствием противоправного поведения, применяемым в случае несоблюдения лицом антикоррупционных требований и запретов. В то же время Конституционный Суд РФ исходит из того, что такое обращение прокурора в судебные органы обеспечивается соответствующими гражданско-правовыми основаниями. Как следует из вышеуказанного Постановления КС РФ уполномоченный на предъявление иска об обращении в доход государства имущества и денежных средств прокурор действует не в целях восстановления нарушенных субъективных гражданских прав публично-правового образования, а в целях защиты общественных и государственных интересов, что соответствует характеру возложенных на прокуратуру Российской Федерации публичных функций (статья 129 Конституции Российской Федерации), связанных с поддержанием правопорядка.

Таким образом, очевидно, что позиция К.И. Скловского вполне соответствует содержанию Постановления Конституционного Суда РФ от 31.10.2024 № 49-П, и во многом отражает подход судебной системы к вопросу реализации права прокурора на обращение имущества в доход государства. Так же данный подход находит свое отражение и в практике Верховного Суда Российской Федерации, в частности, в содержании Определения Судебной коллегии по экономическим спорам Верховного Суда Российской Федерации от 25.04.2025 № 307-ЭС24-22235 по делу № А56-85715/2023 где указано на необходимость поддержания правопорядка и защиты интересов государства и общества посредством обращения прокурора с соответствующим иском в суд.

При этом стоит выделить то обстоятельство, что Верховный Суд РФ в данном определении указывает на обращение в доход государства имущества и отдельно денежных средств. И хотя в фабуле дела, равно как и в содержании данного судебного акта не ставится вопрос о разграничении имущества и денежных средств, данное уточнение Верховного Суда РФ видится неслучайным.

Причина, позволяющая сделать данное заключение состоит в изложенной выше проблеме неоднозначности правовой трактовки денежных средств, содержащейся в ст. 128 ГК РФ и отождествляющей денежные средства в безналичной форме с имуществом, которую юридически, а следовательно и фактически устраняет Верховный Суд РФ в отдельно взятом судебном акте.

Представляется, что такая позиция несмотря на то, что она носит частный характер и адресована конкретным участникам конкретного дела, является абсолютно правильной и применимой в той ситуации, когда в качестве объектов, подлежащих изъятию в пользу государства, будут заявлены цифровые деньги.

Подобного рода явления, равно как и дела, рассматриваемые по правилам искового производства судами общей юрисдикции, сводятся к тому, что цифровая валюта (или криптовалюта) на сегодняшний день квалифицируются в качестве имущества. Так, например, Определением Девятого кассационного суда общей юрисдикции от 23 мая 2023 г. № 88-4181/2023 по требованию о взыскании неосновательного обогащения, цифровая валюта рассматривается в качестве имущества, хотя в содержании данного судебного акта так же используется категория «денежные средства» в качестве синонимического понятия цифровой валюты. Исходя из чего допустимо сделать вывод о том, что отождествление цифровой валюты в частности и цифровых денег вообще в качестве имущества вполне соответствует логике ст. 128 ГК РФ, в том виде, в каком данная норма присутствовала в ГК РФ до вступления в силу положений Федерального закона от 24.07.2023 № 339-ФЗ «О внесении изменений в статьи 128 и 140 части первой, часть вторую и статьи 1128 и 1174 части третьей Гражданского кодекса Российской Федерации», в силу чего в практике деятельности судов общей юрисдикции абсолютно правомерно рассматривалась цифровая валюта, в качестве имущества. С точки зрения уточнения правовой квалификации, следует отметить, что такие виды объектов, как цифровые деньги воспринимались судами общей юрисдикции в качестве имущества особого рода.

Данное заключение исходит из того, согласно содержанию обобщенной позиции Верховного Суда РФ, содержащейся в Обзоре судебной практики по делам по заявлениям прокуроров об обращении в доход Российской Федерации имущества, в отношении которого не представлены в соответствии с законодательством о противодействии коррупции доказательства его приобретения на законные доходы [9], денежные средства, хотя отдельно и выделены в качестве правовой категории, приравниваются к имуществу. В то же время стоит заметить и то, что в содержании вышеуказанного Обзора Верховного Суда РФ, не осуществляется какая-либо градация денежных средств на наличные, безналичные и тем более цифровые, что вполне допускает ситуацию, при которой денежные средства рассматриваются в качестве имущества, но не имущественных прав.

Таким образом, вполне допустима и логична позиция судов общей юрисдикции, содержащаяся в различных судебных актах, согласно которой деньги, в том числе и цифровые деньги приравниваются к имуществу. С отдельной оговоркой стоит сказать о том, что на сегодняшний день в силу гражданско-правовых норм, определяющих правовой режим цифровых денег, отсутствует четкая граница между цифровым рублем и цифровой валютой, поскольку в силу ст. 128 ГК РФ по своему правовому режиму данные объекты являются имущественными правами.

Допустимо полагать, что с целью единообразного понимания цифровых денег, в практике судов общей юрисдикции используется правовая категория «денежные средства», даже в контексте того, что под ними понимается не цифровой рубль, а криптовалюта. Так, в частности, исходя из содержания Апелляционного определения Верховного суда Республики Татарстан от 16.05.2022 по делу № 33-6422/2022, 2-1419/2022 [10] необходимо сделать вывод о том, что правовое понимание криптовалюты, равно как и цифровой валюты не позволяет отождествлять такие виды объектов с имуществом, в связи с чем и используется понятие «денежные средства». Подобного рода правовая квалификация цифровых денег со стороны судебных органов расценивается исключительно положительно, тем более, что исходя из содержания позиции Верховного Суда РФ изложенной в Обзоре судебной практики по делам по заявлениям прокуроров об обращении в доход Российской Федерации имущества, в отношении которого не представлены в соответствии с законодательством о противодействии коррупции доказательства его приобретения на законные доходы, допустимо использовать понятие «денежные средства» и по отношению к цифровым денежным единицам.

Впрочем, в теории гражданского права и ранее указывалось на наличие отдельного восприятия денежных средств с точки зрения публично-правового регулирования и порядка определения их правого режима со стороны сложившейся частно-правовой практики. В ряде случаев данная проблематика устранялось предложением к возвращению к более привычной классификации объектов гражданских прав, где денежные средства были бы поименованы в качестве самостоятельного объекта гражданских прав. [11 с.111].

Полагаем, что данное предложение имеет право на свое существование в контексте того явления, что с 01 сентября 2026 года Федеральным законом от 23.07. 2025 года «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации» [12] будет обеспечиваться хождение цифрового рубля в качестве средства платежа, что фактически ознаменовывает новую эпоху в развитии не только национальной платежной системы, но и экономики в целом. В том числе и по этой причине, развитие оптимальных правовых конструкций в части регламентации цифровых денег, по‑нашему мнению, будет являться одним из направлений государственной правовой политики в части совершенствования гражданского законодательства.

Относительно же деятельности судов общей юрисдикции в части правовой квалификации цифровых денег по искам прокурора об обращении имущества в доход государства, то на сегодняшний день, с целью обеспечения законности и справедливости и, в свою очередь, единообразия применения норм права, при рассмотрении соответствующих категорий дел стоит исходить из того, что используемая судами правовая категория «денежные средства» является наиболее универсальной, поскольку не отрицает общепринятого подхода к восприятию денег как имущества или имущественных прав, в зависимости от их формы, но в то же время позволяет применять аналогию права в вопросах определения правого режима криптовалюты и иных видов цифровых финансовых активов.