Субъекты прав на видеоигру как сложный объект интеллектуальных прав

Определение понятия сложного объекта интеллектуальных прав является значимым вопросом отечественной юридической науки, отражающим необходимость адекватного правового регулирования комплексных результатов творческой деятельности, существенно отличающихся по своей структуре от традиционных объектов авторского права [1, с. 2]. Исторические предпосылки формирования этой категории восходят к советской цивилистике середины двадцатого века, когда правоведы обратили внимание на коллективную природу кинофильмов и театральных постановок, не сводимую к простой сумме составляющих их элементов [1, с. 2]. М. В. Гордон указывал, что кинофильм представляет собой результат сложного взаимодействия значительного коллектива, выходящий за пределы простого соединения отдельных произведений [1, с. 2; 4, с. 24]. Развивая эти идеи, В. А. Дозорцев сформулировал полноценную концепцию сложных объектов, появление которых стало прямым следствием научно-технического прогресса и потребовало участия координатора, аккумулирующего права участников коллективного творчества [1, с. 2; 4, с. 25–26]. Законодательное закрепление этой доктрины в статье 1240 Гражданского кодекса Российской Федерации в 2008 году стало важным шагом для упорядочения гражданского оборота и коммерциализации таких результатов [4, с. 4, 22]. В современных условиях, характеризующихся формированием креативных индустрий и внедрением сквозных цифровых технологий, значение этой категории существенно возрастает, поскольку она выступает нормативным условием обеспечения технологического лидерства и правовой определенности в сфере креативной экономики [4, с. 3].

Длительное время в российской судебной практике и правовой доктрине господствовал подход, согласно которому видеоигры квалифицировались исключительно в качестве программ для ЭВМ [1, с. 3; 7, с. 46]. Визуальные, графические, текстовые и звуковые элементы в рамках такого подхода признавались лишь аудиовизуальными отображениями, порождаемыми программным кодом, а не самостоятельными результатами интеллектуальной деятельности [1, с. 3].

Однако в условиях современного этапа развития игровой индустрии, характеризующегося высокой сложностью и оригинальностью всех компонентов видеоигры, подобная интерпретация полностью теряет актуальность [1, с. 3]. Как справедливо отмечает А. Д. Махмудова, сведение видеоигры только к программному коду приводит к игнорированию прав авторов иных произведений, интегрированных в игру, и фактически исключает их из системы правовой охраны [1, с. 3; 3, с. 43]. Более того, современные видеоигры превратились в самостоятельные технологические платформы, имеющие важнейшее значение для развития и тестирования технологий искусственного интеллекта, что подтверждается обучением нейросетей на базе игр StarCraft II и Dota 2 [6, с. 101–103]. В связи с этим в современной цивилистике сформировался устойчивый консенсус относительно того, что, как правило, видеоигру необходимо квалифицировать как сложный объект интеллектуальных прав, а именно его разновидность — мультимедийный продукт [1, с. 3; 6, с. 101; 7, с. 46].

Квалификация видеоигры в качестве мультимедийного продукта, как правило, в полной мере соответствует сущностным признакам сложных объектов, сформулированным в доктрине: множественности результатов интеллектуальной деятельности, их разнородности и целостности формы [1, с. 2; 4, с. 115]. Мультимедийный продукт представляет собой выраженный в электронной (цифровой) форме объект, который объединяет несколько разнородных произведений и функционирует в процессе интерактивного взаимодействия с пользователем [1, с. 3; 3, с. 44].

Именно признак интерактивности является конституирующим для мультимедийных продуктов, отличая их от аудиовизуальных произведений, где последовательность кадров строго предопределена [3, с. 44–45]. Попытки квалифицировать видеоигры в качестве баз данных или простых составных произведений признаются несостоятельными, поскольку база данных охраняется лишь в части творческого составительства и подбора материалов, тогда как видеоигра представляет собой единое художественное целое, разрушающееся при изъятии отдельных компонентов [1, с. 3; 3, с. 43; 4, с. 144]. Как доказано в исследовании Е. С. Гринь, база данных не отвечает признакам унитарности и многоуровневого творчества, в силу чего ее отнесение к категории сложных объектов в статье 1240 ГК РФ является доктринальной ошибкой, в то время как видеоигры должны занимать центральное место среди мультимедийных продуктов [4, с. 14, 144].

Специфика правовой природы видеоигры как мультимедийного продукта обусловливает применение сложноструктурной модели интеллектуальных прав, концептуально обоснованной в цивилистической науке [4, с. 12, 168]. Сущность данной модели заключается в четком разграничении прав на два уровня, соответствующих многоуровневому характеру творческого труда при создании сложного объекта [4, с. 11, 168]. На первом уровне права возникают у авторов отдельных охраняемых результатов интеллектуальной деятельности, вошедших в содержание сложного объекта (права первого уровня) [4, с. 12, 178]. На втором уровне права возникают на сложный объект в целом как на единый целостный результат творческого синтеза (права второго уровня) [4, с. 12, 178]. Такая модель позволяет сбалансировать интересы создателей индивидуальных компонентов, сохраняющих авторство на свои произведения, и организатора сложного объекта, приобретающего исключительное право на единый продукт по производному основанию для обеспечения его стабильного коммерческого оборота [4, с. 12, 178].

Рассматривая субъектов интеллектуальных прав первого уровня, необходимо проанализировать правовой статус создателей конкретных творческих компонентов видеоигры. К ним относятся программисты, создающие программный код (базис игры), сценаристы, разрабатывающие сюжет и диалоги, художники, создающие концепт-арты, 3D-модели и текстуры, а также композиторы и саунд-дизайнеры, отвечающие за звуковое оформление [1, с. 3; 7, с. 47–48]. Все эти лица совершают творческий созидательный труд, в силу чего признаются авторами соответствующих произведений науки, литературы и искусства и наделяются комплексом имущественных (исключительных) и личных неимущественных прав [7, с. 48]. Важно отметить, что техническая, финансовая или организационная помощь в разработке (например, со стороны тестировщиков, проджект-менеджеров или инвесторов) не носит творческого характера и, согласно разъяснениям Верховного Суда РФ, не порождает соавторства, предоставляя лишь право на оплату труда [7, с. 48].

Особый научно-практический интерес представляет правовой статус актеров озвучивания и актеров, чья мимика и движения записываются с помощью технологии захвата движений (Motion Capture) для создания визуального образа персонажей [3, с. 121–123]. Согласно статье 1313 ГК РФ, исполнителем (автором исполнения) признается гражданин, творческим трудом которого создано исполнение, включая актеров, играющих роль или иным образом участвующих в исполнении произведения [3, с. 123]. Исполнение с использованием технологии Motion Capture требует последующей сложной обработки визуальными эффектами, однако в его основе лежит оригинальный творческий труд актера, передающего персонажу свою индивидуальную пластику и мимику [3, с. 123]. Такое исполнение выражается в объективной форме, допускающей воспроизведение с помощью технических средств видеоигры, что позволяет признать актеров полноценными субъектами смежных прав первого уровня, чьи интересы должны учитываться разработчиками при создании мультимедийного продукта [3, с. 123–124].

Второй уровень сложноструктурной модели охватывает права на видеоигру как единое целое, что актуализирует доктринальный вопрос об определении круга соавторов сложного объекта [4, с. 12, 178]. В отличие от аудиовизуальных произведений, где законодатель закрепил императивный, хотя и опровержимый, «триумвират» авторов (включающий режиссера-постановщика, сценариста, композитора и, с 2022 года, художника-постановщика анимационного фильма по Федеральному закону от 14.07.2022 № 354-ФЗ), для мультимедийных продуктов такой перечень в законе отсутствует [4, с. 58, 62]. В связи с этим на практике авторами игры часто признают только программистов, что существенно ущемляет права других создателей [4, с. 74]. В юридической науке обосновывается концепция «сборного» авторства в отношении мультимедийных продуктов, в соответствии с которой авторами видеоигры в целом по первоначальному основанию должны признаваться лица, осуществившие ключевой творческий синтез на втором уровне творчества: сценарист, художник, программист и композитор, создавший музыку специально для этой игры [3, с. 45; 4, с. 13, 115]. Отношения между ними характеризуются не как классическое раздельное или нераздельное соавторство, а как сотворчество создателей сложного объекта, объединенных единым художественным замыслом [4, с. 11, 79].

Особое место в системе субъектов прав на видеоигру занимает организатор ее создания — игровая студия (разработчик) или издатель [1, с. 3; 3, с. 46]. По российскому законодательству организатор сложного объекта не признается его автором, поскольку его деятельность носит финансово-организационный, а не непосред - ственно творческий характер [4, с. 80; 5, с. 1]. Исключительное право на видеоигру в целом возникает у организатора по производному основанию путем заключения договоров об отчуждении исключительного права или лицензионных соглашений с авторами отдельных компонентов первого и второго уровней [4, с. 81, 178; 5, с. 2]. Для обеспечения стабильности оборота закон наделяет организатора широкими полномочиями:

условия договоров, ограничивающие использование результатов в составе сложного объекта, признаются ничтожными, а лицензионные договоры по умолчанию считаются заключенными на весь срок и территорию действия исключительного права [4, с. 28, 223]. Кроме того, за организатором закрепляется личное неимущественное право указывать свое имя или наименование при использовании сложного объекта, что подчеркивает его статус как изготовителя [4, с. 81; 5, с. 2]. В сравнительно-правовом аспекте правовое положение организатора существенно варьируется в зависимости от юрисдикции. В странах англо-американской правовой системы (США, Великобритания) доминирует доктрина «произведений, созданных по найму» (work made for hire), в рамках которой работодатель или заказчик по умолчанию признается первоначальным автором и обладателем всех прав на продукт, созданный в рамках трудовых обязанностей [4, с. 71–72; 5, с. 4]. В Великобритании, кроме того, закон об авторском праве (CDPA 1988) прямо признает продюсера соавтором фильма наряду с режиссером, определяя его как лицо, предпринявшее организационные меры для создания работы [4, с. 73; 5, с. 4]. В КНР авторские права на кинематографические и аналогичные произведения принадлежат продюсеру, при этом сценаристы и композиторы сохраняют право на получение вознаграждения и независимое использование своих индивидуальных творений [4, с. 38]. В странах СНГ сложные объекты регулируются через схожий институт «коллективных произведений», где права на объект в целом закрепляются за организатором (издателем), однако личные неимущественные права остаются исключительно за физическими лицами — создателями [5, с. 3].

Стремительное развитие многопользовательских онлайн-игр актуализировало проблему определения правового статуса пользователя (игрока) и результатов его творческой активности в виртуальном пространстве [1, с. 3; 3, с. 38]. В интерактивной среде видеоигры пользователи активно создают собственный контент (usergenerated content, UGC) — от уникальных трехмерных объектов и зданий до модификаций (модов) [3, с. 47, 50]. С юридической точки зрения пользовательский контент, обладающий признаками оригинальности, охраняется авторским правом, однако его создатель находится в заведомо невыгодном положении из-за условий пользовательских соглашений [3, с. 47–49]. Крупные правообладатели (например, Blizzard, Epic Games) включают в пользовательские соглашения пункты о том, что все права на созданные игроками объекты автоматически переходят к компании без выплаты вознаграждения, а сам пользователь отказывается от личных неимущественных прав [3, с. 48]. В российском праве условия об отказе от права авторства и права на имя являются ничтожными в силу прямого указания закона (статья 1265 ГК РФ), а безвозмездное автоматическое отчуждение будущих исключительных прав признается недействительным из-за отсутствия существенных условий договора, что требует усиления законодательной защиты игроков как более слабой стороны [3, с. 48–49].

Аналогичные сложности возникают при квалификации игровых модификаций (модов), создаваемых игроками для улучшения или качественного изменения игрового процесса [3, с. 50]. Моддинг представляет собой переработку оригинального произведения (программы для ЭВМ или мультимедийного продукта), в силу чего модификации признаются производными произведениями [3, с. 50–51]. Создание модов без согласия правообладателя оригинальной игры признается нарушением исключительного права [3, с. 51]. В то же время моддинг играет важнейшую роль в поддержании коммерческой привлекательности игр и стимулировании творческой активности пользователей, что обусловливает необходимость обсуждения расширения случаев свободного использования произведений применительно к видеоиграм по аналогии с доктриной добросовестного использования (fair use) в США [3, с. 51–54].

В рамках исследования субъектного состава нельзя обойти вниманием и проблему правовой квалификации внутриигрового имущества, виртуальной валюты и учетных записей (аккаунтов) пользователей [3, с. 17]. В зарубежной и отечественной практике предпринимались попытки признать за виртуальными объектами вещно-правовой режим (теория «виртуальной собственности»), однако российская цивилистическая доктрина исключает возможность возникновения вещных прав на нематериальные объекты [3, с. 18]. Игровое имущество не может признаваться и самостоятельным объектом интеллектуальной собственности, поскольку оно является лишь частью кода программы и не создается творческим трудом игрока [3, с. 18–19]. Оптимальным решением является квалификация внутриигровых объектов в качестве имущественных прав требования к оператору игры, вытекающих из договора об оказании информационных услуг по организации игрового процесса [3, с. 23]. Внеигровые сделки по продаже аккаунтов или предметов на сторонних биржах представляют собой договоры уступки прав требования (цессии), которые подлежат судебной защите [3, с. 24, 26]. Напротив, сделки, совершаемые аватарами непосредственно внутри игрового процесса, не являются гражданско-правовыми и регулируются только «внутриигровым законом», подпадая под действие статьи 1062 ГК РФ, исключающей судебную защиту требований, связанных с организацией игр и пари [3, с. 24].

Важным аспектом защиты прав на видеоигру как сложный объект является охрана признака ее унитарности (целостности) [4, с. 11, 305]. Поскольку видеоигра создается совместным трудом многих лиц, оспаривание прав на отдельный компонент первого уровня не должно препятствовать использованию всего произведения [4, с. 13, 305]. Е. С. Гринь обосновывает, что в целях защиты целостности сложного продукта положение о переводе прав приобретателя исключительного права в случае существенного нарушения договора (пункт 5 статьи 1234 ГК РФ) не должно применяться к результатам, вошедшим в сложный объект; соразмерной мерой защиты автора должно выступать исключительно возмещение убытков [4, с. 13, 305]. При расчете компенсации за нарушение исключительного права на видеоигру суды должны исходить из стоимости использования всего мультимедийного продукта в целом, а не отдельных его частей, а обеспечительные меры (блокировка) должны накладываться с соблюдением принципа наименьшего вреда, ограничивая доступ только к нарушающим фрагментам, но не парализуя функционирование всей игры на торговых платформах [4, с. 16–17]. Таким образом, стремительное развитие игровой индустрии и цифровая трансформация общества ставят перед гражданским правом новые вызовы, требующие реформирования законодательства [3, с. 54; 6, с. 101]. Конструкция сложного объекта в полной мере способна обеспечить эффективный баланс прав всех участников игровой индустрии, однако требует нормативной детализации [1, с. 3; 4, с. 312]. Для этого необходимо внести изменения в четвертую часть ГК РФ: закрепить легальное определение мультимедийного продукта в статье 1240 ГК РФ, установив его обязательные признаки (унитарность, интерактивность, сложный состав); нормативно определить перечень соавторов видеоигры в целом (сценарист, художник, программист, композитор); и ограничить право игровых корпораций на безвозмездное принудительное отчуждение творческого контента пользователей в рамках пользовательских соглашений. Реализация этих предложений позволит унифицировать судебную практику, защитить права авторов и создать стабильные условия для развития отечественного рынка интерактивных технологий.