Финансирование третьей стороной в международном арбитраже: о смешанной модели регулирования

Введение

Финансирование третьей стороной (далее – ФТС; third-party funding) в настоящей статье понимается как безрегрессное финансирование спора независимым коммерческим субъектом, который полностью или частично принимает на себя расходы стороны в обмен на вознаграждение, зависящее от исхода дела, но не становится стороной арбитражного соглашения и не приобретает формального процессуального статуса [1, p. 14; 2, p. 467; 3, p. 12] (Рабочее определение используется для разграничения ФТС с иными способами финансирования и распределения судебных расходов). Такое понимание позволяет отделить ФТС от условного вознаграждения представителя, страхования судебных расходов и иных способов распределения издержек.

Актуальность темы обусловлена несовпадением формальной и экономической структуры арбитражного разбирательства. Процесс ведется между сторонами арбитражного соглашения, однако фандер обладает самостоятельным имущественным интересом в результате и способен обеспечить предъявление и поддержание требований в дорогостоящем споре. Поэтому сведения о нем могут иметь значение для проверки независимости и беспристрастности арбитров, раскрытия информации, конфиденциальности, распределения расходов и обеспечения расходов.

Транснациональный характер ФТС исключает простой ответ, основанный на одной коллизионной привязке: место учреждения фандера, место нахождения финансируемой стороны, право соглашения о финансировании, место арбитража, применимый регламент и юрисдикция исполнения решения могут не совпадать. В зарубежной литературе исследованы договорные, экономические и процессуальные аспекты ФТС, а также соотношение «мягкого» и «жесткого» права [1; 2; 4; 13–15]. В отечественной доктрине развита проблематика негосударственного транснационального регулирования [16], однако сочетание его источников применительно к ФТС требует дальнейшей разработки.

Цель статьи – обосновать функциональную архитектуру смешанного регулирования ФТС и определить направления ее адаптации для России и Евразийского региона. Для достижения цели необходимо: проследить переход от запрета финансирования к контролю его процессуальных последствий; сопоставить западную и азиатскую траектории; разграничить функции профессиональных стандартов, арбитражных регламентов и законодательства; сформулировать минимальный стандарт для российских и евразийских арбитражных институтов. Использованы формально-юридический, сравнительно-правовой, системный и историко-правовой методы, а также анализ нормативных актов, регламентов, профессиональных стандартов и судебной практики.

1. От запрета финансирования к контролю его процессуальных последствий

Исторически дискуссия о финансировании чужого спора строилась вокруг допустимости самой сделки. Доктрины maintenance и champerty исходили из опасения, что материально заинтересованное третье лицо способно превратить правосудие в инструмент частной наживы и давления [4, pp. 23–24; 5]. В Англии и Уэльсе Закон об уголовном праве 1967 г. устранил уголовную и деликтную ответственность за maintenance и champerty, сохранив возможность признать конкретное соглашение незаконным или противоречащим публичному порядку [6].

Судебная практика перенесла центр тяжести с самого факта финансирования на его последствия: степень контроля фандера, влияние соглашения на поведение стороны и соблюдение прав оппонента. В делах Giles v. Thompson и Papera Traders v. Hyundai закрепился функциональный подход, при котором участие третьего лица оценивается через сохранение целостности процесса, а не посредством автоматического запрета [6]. Одновременно суды учитывали, что старые доктрины не должны лишать менее обеспеченную сторону возможности противостоять экономически более сильному участнику.

Следовательно, центральными объектами регулирования становятся точки соприкосновения финансирования с арбитражной процедурой: финансовая устойчивость фандера, пределы его влияния, прекращение финансирования, раскрытие личности экономически заинтересованного лица, конфликт интересов и защита конфиденциальных условий сделки. Ни гражданско-правовая кодификация договора, ни один арбитражный регламент по отдельности не способны исчерпывающе охватить эти вопросы.

2. Западная траектория: судебная легитимация и пределы саморегулирования

В Англии и Уэльсе сложилась либеральная, но не лишенная ограничений модель. Суды определяют внешние пределы допустимости, соглашение индивидуализирует отношения сторон, а профессиональная ассоциация формулирует отраслевой стандарт. Кодекс поведения Ассоциации лиц, финансирующих судебные разбирательства Англии и Уэльса предусматривает требования к капиталу фандера, ограничения на произвольное прекращение финансирования, механизмы разрешения разногласий и запрет вмешательства, лишающего сторону и ее представителей контроля над делом [7].

Саморегулирование быстрее законодательства учитывает новые финансовые модели и опирается на специальное знание участников рынка. Его предел состоит в добровольности: кодекс дисциплинирует прежде всего присоединившихся к нему субъектов, не обеспечивает универсального охвата и формируется участниками, заинтересованными в широкой договорной свободе. Английский опыт подтверждает продуктивность саморегулирования, но не его самодостаточность.

Австралийский опыт отражает сходный отказ от запрета per se. В деле Fostif Высокий суд не признал коммерческое финансирование группового иска и степень контроля фандера сами по себе достаточными для вывода о злоупотреблении процессом [8]. В США, напротив, режим зависит от права штатов: исторические доктрины в одних юрисдикциях утратили значение, а в других продолжают ограничивать допустимые конструкции [9]. Такая вариативность допускает правовые эксперименты, но снижает предсказуемость трансграничных сделок.

Западные модели развивались преимущественно снизу вверх — через судебный отказ от автоматического запрета, становление рынка и отраслевые стандарты. Их достоинство заключается в чувствительности к практике, недостаток — в неравномерности гарантий и зависимости от зрелости профессионального сообщества. Поэтому формальное заимствование английской модели в правопорядке с неразвитым рынком не обеспечивает тождественного результата.

3. Азиатская траектория: законодательная легализация и институционализация

Сингапур и Гонконг использовали ФТС как элемент политики развития международных центров разрешения коммерческих споров. В Сингапуре поправки 2017 г. вывели финансирование международного арбитража из‑под доктрин maintenance и champerty и установили требования к финансирующим субъектам. Законодательная основа была дополнена профессиональным руководством для юристов и разъяснениями Сингапурского международного арбитражного центра (Singapore International Arbitration Centre, SIAC) о поведении арбитров в делах с внешним финансированием [10]. Закон определил допустимость ФТС, профессиональные правила – обязанности представителей, институциональный акт – меры предупреждения процессуальных конфликтов.

С 28 июня 2021 г. сингапурский режим был распространен на внутренний арбитраж, связанные с ним судебные производства, определенные дела Сингапурского международного коммерческого суда и соответствующие медиативные процедуры. Регламент SIAC 2025 г. продолжил институционализацию: правило 38 требует раскрывать наличие соглашения, личность и контактные данные фандера, обновлять сведения и не заключать после формирования состава арбитража соглашение, создающее конфликт интересов. Состав арбитража вправе запросить сведения об интересе фандера и покрытии неблагоприятного решения о расходах, учитывать финансирование при распределении расходов и применять процессуальные последствия за нераскрытие. Сам факт финансирования не образует презумпции неплатежеспособности [11].

Гонконгская реформа построена сходным образом. Ордонанс 2017 г. создал законодательную основу ФТС в арбитраже, медиации и связанных процедурах; положения об арбитраже вступили в силу 1 февраля 2019 г. Закон закрепил обязанность сообщать о факте финансирования и личности фандера, а Кодекс практики конкретизировал требования к добросовестности, капиталу, конфиденциальности, прекращению финансирования и невмешательству [12].

Азиатские реформы не означают замены «мягкого» права «жестким». Законодательство устраняет прежние ограничения, определяет допустимых субъектов и минимальные обязанности, но оставляет профессиональным и институциональным актам конкретизацию. Различается прежде всего последовательность шагов: в западных моделях стандарт первоначально складывался в судебной и профессиональной практике, тогда как в Сингапуре и Гонконге закон заранее создал основу развития гибких правил.

4. Функциональная архитектура смешанного регулирования

Противопоставление «жесткого» и «мягкого» права методологически недостаточно. Формальная необязательность акта не исключает его практической значимости, а законодательная форма не гарантирует способности регулировать быстро меняющуюся профессиональную среду. В международном арбитраже влияние «мягкого» права поддерживается повторяемостью применения, профессиональным авторитетом, репутационными стимулами и возможностью инкорпорации в договор, регламент или процессуальное распоряжение. Различие источников связано со степенью обязательности, определенности и институционализации исполнения [13–16].

Первый уровень смешанной модели образуют профессиональные кодексы, руководства и принципы наилучшей практики. Они задают первичные стандарты в сферах, где законодатель не располагает устойчивым опытом или где нормы быстро устаревают: капитал фандера, информирование клиента, конфиденциальность, прекращение финансирования и пределы вмешательства. Добровольные правила, однако, не охватывают весь рынок и недостаточны при конфликте коммерческого интереса фандера с процессуальной автономией стороны.

Второй уровень составляют арбитражные регламенты и иные институциональные акты. В конкретном разбирательстве они приобретают процессуальную обязательность и превращают общую рекомендацию в правило: определяют момент раскрытия, адресатов уведомления, обязанность обновлять сведения и последствия неисполнения. Так, Арбитражные правила МЦУИС 2022 г. требуют раскрывать наличие ФТС, личность фандера и определенные сведения о контролирующих его субъектах, а также сообщать об изменениях [17]. Практика трибуналов проверяет соразмерность стандарта обстоятельствам дела.

Третий уровень – ограниченное «жесткое» право. Его функция состоит не в исчерпывающей регламентации договора, а в закреплении положений, которые не должны зависеть только от добровольного присоединения: допустимости сделки, запрета недобросовестного контроля, правомерности необходимого раскрытия и судебного контроля для защиты публичного порядка. Закон устанавливает внешние ограничения, не подменяя профессиональное и процессуальное регулирование.

Смешанная модель представляет последовательный цикл: профессиональное сообщество формулирует стандарт; договорная и арбитражная практика его апробирует; регламент придает ему процессуальное действие; при необходимости универсального охвата законодательство закрепляет минимальную гарантию. Гармонизация не требует буквального совпадения текстов. Достаточна согласованность целей: признание допустимости финансирования, защита автономии стороны, адресное раскрытие и внешнее вмешательство лишь при злоупотреблении или доказанной процессуальной необходимости.

5. Адаптация для России и Евразийского региона

Для России и государств Евразийского региона выбор между «английской» и «азиатской» моделями в чистом виде был бы неверным. Первая основана на развитом рынке и длительной судебной эволюции; вторая стала частью государственной стратегии развития центров разрешения споров. Рецепции подлежит не внешняя форма, а функциональное ядро. Отсутствие специального закона о ФТС само по себе не означает запрета соглашений, но требует заранее определить процессуально значимые последствия участия фандера.

Отдельные элементы режима уже закреплены в российских институциональных актах. Положение Российского арбитражного центра об арбитражных расходах требует раскрывать факт заключения соглашения и личность финансирующего лица другой стороне, составу арбитража и РАЦ, устанавливает срок и обязанность обновления сведений. Правила о беспристрастности и независимости арбитров, применимые к МКАС при ТПП РФ, учитывают отношения арбитра с лицами, финансирующими или материально поддерживающими разбирательство и экономически заинтересованными в его результате [18].

В правилах Арбитражного центра при РСПП, Национального Центра Спортивного Арбитража и Арбитражного учреждения при ОООР «СоюзМаш России» ФТС преимущественно охватывается общими требованиями независимости и беспристрастности, конфиденциальности и регулирования расходов [18]. Таким образом, нормативные предпосылки существуют, но степень институционального закрепления недостаточна: большинство режимов учитывает фандера через смежные категории, не создавая единообразного минимального стандарта раскрытия.

Первым шагом должно стать распространение минимального стандарта в регламентах российских и евразийских учреждений. Сторона сообщает о факте финансирования и личности фандера на ранней стадии и обновляет сведения. Этого достаточно для первоначальной проверки независимости и беспристрастности. Раскрытие корпоративной структуры, текста соглашения, размера вознаграждения или оценки перспектив дела не должно быть автоматическим: оно допустимо только для конкретной процессуальной цели и при защите конфиденциальности.

Регламенты должны определять адресатов уведомления, полномочия состава арбитража запрашивать дополнительные сведения, последствия несвоевременного раскрытия и критерии учета ФТС при обеспечении и распределении расходов. Само финансирование не должно создавать презумпцию неплатежеспособности или недобросовестности: иначе механизм доступа к арбитражу превращается в источник дополнительного процессуального бремени.

На последующем этапе возможно точечное законодательное закрепление допустимости соглашений, не нарушающих публичный порядок и не передающих фандеру недопустимый контроль; правомерности раскрытия его личности для предотвращения конфликта интересов; учета финансирования при разрешении отдельных процессуальных вопросов только при доказанной релевантности. Для Евразийского региона такая конструкция обеспечивает гармонизацию без унификации: общее функциональное ядро может сочетаться с различиями национального договорного и процессуального права.

Заключение

Исследование показало, что национальные режимы ФТС различаются прежде всего последовательностью регуляторных шагов. Англия и Уэльс двигались от судебной легитимации к отраслевому саморегулированию; Австралия отказалась от презумпции недопустимости коммерческого финансирования; в США сохранилась фрагментация по праву штатов; Сингапур и Гонконг создали специальные законодательные основы и дополнили их профессиональными и институциональными актами. Ни один подход не подтверждает достаточность единственного источника регулирования.

Наиболее обоснована смешанная модель. «Мягкое» право обеспечивает первичную стандартизацию; арбитражные регламенты превращают релевантные стандарты в правила конкретной процедуры; практика проверяет их соразмерность; «жесткое» право закрепляет универсальный минимум там, где добровольность не защищает публичный интерес и равенство участников. Ее ключевые принципы — презумпция допустимости ФТС, автономия финансируемой стороны, раскрытие факта финансирования и личности фандера, недоступность коммерческих условий без доказанной необходимости и внешнее вмешательство лишь по процессуально оправданным основаниям.

Для России и Евразийского региона модель позволяет избежать как нормативного бездействия, так и преждевременной всеобъемлющей кодификации. Первичная стандартизация должна осуществляться арбитражными учреждениями и профессиональным сообществом, а законодательное закрепление – ограничиваться гарантиями, которым необходим общеобязательный характер. «Жесткое» право требуется не вместо «мягкого», а во взаимосвязи с ним; последовательность подключения источников зависит от зрелости рынка и институциональной среды.