Коллизионное регулирование имущественных прав на цифровые активы метавселенной

Введение

В современной научной литературе интерес вызывают новые явления — метавселенные, появление которых связывают с возникновением проблем правового регулирования. Для понимания их сущности и потребностей в совершенствовании законодательства необходимо, прежде всего, рассмотреть взаимосвязь этих явлений с общественными отношениями, которые являются предметом регулирования. Это обусловило цель и задачи данного исследования.

Целью данной статьи является обоснование потребности в совершенствовании коллизионного регулирования международного частного права в связи с появлением метавселенных и разработка предложений по изменению соответствующих норм, закрепленных в разделе VI «Международное частное право» ГК РФ.

Методологическую основу исследования составили общенаучные и частнонаучные методы познания. Общенаучные методы — анализ и синтез, системно-структурный, диалектический — позволили рассмотреть метавселенную как целостное явление в системе общественных отношений и выявить её ключевые характеристики. Из числа частнонаучных методов использованы: формально-юридический метод — для анализа норм раздела VI ГК РФ и понятийного аппарата международного частного права; сравнительно-правовой метод — для сопоставления доктринальных подходов к определению метавселенной и коллизионному регулированию цифровых активов; логико-юридический метод — для построения доказательных конструкций о невозможности применения классических коллизионных привязок к виртуальным объектам; метод правового моделирования — для разработки предложений по совершенствованию коллизионных норм ГК РФ.

Основная часть

В отношении понятия «метавселенная» в российской научной литературе нет единой точки зрения. В частности, В. И. Фатхи определяет метавселенную как «виртуальное пространство» [1, с. 13], М. С. Ситников — как «информационную систему, направленную на имитацию физического мира» [2, с. 69; 3, с. 260], Е. В. Холодная — как «направление (область) развития цифровых технологий» [4, с. 117, 127], А. Д. Севергин рассматривает ее в качестве, прежде всего, особого «пространства» [5, с. 50-51; 6, с. 122].

Таким образом, в российской научной литературе можно выделить как минимум три основных научно-методологических подхода к определению метавселенной: пространственно-онтологический подход (В. И. Фатхи, А. Д. Севергин), системно-технический (инструментальный) подход (М. С. Ситников) и технологически-эволюционный подход (Е. В. Холодная).

В строгом теоретическом смысле ни пространство, ни технологии (инструменты), ни эволюция не являются предметом правового регулирования. Тем не менее, рассмотрение соотношения социальных связей и метавселенной возможно в рамках пространственно-онтологического подхода, рассматривающего метавселенную как новую среду социальных отношений, поскольку представители такого подхода фокусируются на том, что в ней существует «схожее по возможностям коммуницирование с реальным» [1, с. 13], что государства могут осуществлять суверенитет и юрисдикцию над ней [6, с. 122–123]. При таком подходе метавселенная отождествляется с государственной территорией, что обусловливает такие проблемы правового регулирования «отношений в виртуальной среде» [1, с. 13], как‑то: необходимость определения статуса виртуальных активов и имущества, трехмерных цифровых объектов, цифровых двойников, цифровых копий реальных субъектов правоотношений и т.д.; [1, с. 13]; определения границ юрисдикции государств по аналогии с космическими объектами, морскими и воздушными судами [6, с. 122] и т. п.

По мнению В. И. Фатхи, А. Д. Севергина, рассматривающих метавселенные как пространство, в пределах которого возникают виртуальные отношения. Представляется, что этот подход к определению соотношения общественных отношений и метавселенной является ошибочным и противоречащим теории права.

В общественных отношениях, которые регулируются правом (правоотношениях), традиционно выделяют следующие элементы: субъекты, объект и содержание. Субъектом правоотношений могут стать субъекты права, обладающие правосубъектностью. В этой связи возникает вопрос о возможности существования виртуальных субъектов права и наделения их правосубъектностью, включающей способность иметь права и нести обязанности, самостоятельно их реализовывать и исполнять, а также нести юридическую ответственность. Ответ очевиден — нет. Субъект права обладает волей [7], правосознанием и правовой культурой [8, с. 23], чего лишен виртуальный субъект.

Справедливости ради необходимо отметить, что представители пространственно-онтологического подхода также не наделяют правосубъектностью аватаров, цифровых двойников, цифровые копии реальных субъектов правоотношений правосубъектностью. В рамках их концепции правосубъектностью наделены физические, юридические лица и государство [1; 6, с. 75]. Представляется, что их позиция об общественных отношениях в метавселенной ошибочна. Если в метавселенной нет особых (цифровых) субъектов права, то и речи об общественных отношениях в ней быть не может. Они представляют собой связи между реальными субъектами права. Субъекты права находятся под суверенитетом государства, на территории которого они имеют место жительства или место нахождения или деятельности.

В связи с этим привлекает интерес позиция соавторов статьи о финансовой грамотности цифровых граждан в метавселенных [3]. Авторы дают четкое юридическое определение: «под цифровым гражданством необходимо понимать устойчивую правовую связь лица с государством, осуществляемую посредством цифровых форм, блокчейн технологий и выражающуюся в совокупности взаимных прав и обязанностей». [3, с. 259]. Ключевое слово здесь — «лица» (то есть человека). Авторы не создают новый вид субъекта права с новым правовым статусом (например, «электронное лицо» или «цифровую личность»), а описывают новую форму реализации прав и обязанностей уже существующего субъекта — физического лица, что находится в контексте их системно-технического подхода к определению метавселенной. По всей видимости, термин «цифровое гражданство» не точный. Правильнее было бы говорить о цифровой форме реализации взаимных прав и обязанностей граждан и государства.

Субъекты права вступают в публичные и частные отношения, которые являются реальными. В рамках данной статьи интерес представляют частные отношения в контексте существования метавселенных: вещные, обязательственные, деликтные. В рамках таких отношений метавселенная (ее элементы) могут рассматриваться как объекты правоотношений. Поскольку объекты метавселенной не имеют материального воплощения, то они могут быть рассмотрены в качестве цифровых активов, обладающих экономической ценностью, которые являются «цифровыми представлениями о собственности, ценности или правах в электронной цифровой системе» [9, c. 120], «информационным ресурсом, производным от права на ценность и обращающийся в распределенном реестре в виде уникального идентификатора» [19 c. 139], имуществом, для которого характерна двоичная форма существования; обладающее стоимостью; в отношении которого есть право на использование [10, с. 35] или объектов интеллектуальных прав. Несмотря на то, что понятие «цифровой актив» не определено действующим законодательством, один из его видов — цифровой финансовый актив имеет легальное определение. По своей сущности они представляют собой цифровые права [11, п. 15 ст. 2]. Иные цифровые активы как объекты правоотношения могут рассматриваться в контексте ст. 128 ГК РФ как «иное имущество» [12, ст. 128], по крайней мере, до легального их определения. В соответствии со статьей 1186 ГК РФ к международным частным отношениям относятся гражданско-правовые отношения с участием иностранных лиц или гражданско-правовые отношения, осложненные иным иностранным элементом, в том числе, когда объект гражданских прав находится за границей. Иностранное лицо (субъект правоотношения) определяется по гражданству или месту учреждения юридического лица в контексте теории инкорпорации. Определение места нахождения метавселенной и ее объектов затруднено тем, что виртуальное пространство не имеет границ, на которое не распространяется суверенитет и юрисдикция государства. Из этого можно сделать вывод, что объекты, а именно цифровые активы метавселенной, не могут «осложнять» гражданские правоотношения в качестве иностранного элемента. В этом случае «наиболее тесная связь» объекта с правопорядком определяется через личный закон субъекта.

Традиционно в российской доктрине в качестве иностранного элемента, осложняющего частные отношения называют юридический факт: событие или действие, которые влекут возникновение, изменение или прекращение правоотношений. Действия — волевой акт субъекта права, он не может быть от него отделим, поэтому говорить о действиях в виртуальном пространстве представляется неверным. Действия совершают там, где находятся субъекты. В этой связи представляется надуманной проблема определения места совершения интернет-деликта (lex loci delicti). Я. С. Куташевская предлагает уйти от территориального принципа определения применимого права к отношениям, возникшим из трансграничного причинения вреда посредством использования сети Интернет [13], Т. В. Бородина связывает развитие «института коллизионных привязок в деликтных обязательствах» с «выработкой специальных решений для цифровых и транснациональных деликтов» [14, с. 34]. Такую необходимость авторы связывают с особенностью причинения вреда, когда лицо, виновное находится на территории одного государства, оборудование, с помощью которого причинен вред, — в другой. Поскольку юридический факт — причинение вреда цифровым активам неразрывно связан с личностью, волей лица, его причинившего, то к обязательствам, возникающим вследствие причинения вреда, целесообразно применять право страны, где имело место действие или иное обстоятельство, послужившие основанием для требования о возмещении вреда (п. 1 ст. 1219 ГК РФ).

Таким образом, понятие «международные гражданские отношения» можно конкретизировать с учетом виртуального объекта: это отношениям с участием иностранных лиц и/или осложненные иностранным юридическим фактом.

В этом связи становится невозможным применение статьи 1205 «Право, подлежащее применению к вещным правам», п. 1, 4 статьи 1206 «Право, подлежащее применению к возникновению и прекращению вещных прав», в которых закреплены коллизионные нормы, определяющие применимое право к вещным права, к возникновению и прекращению вещных прав, по праву страны места нахождения имущества [15] .

Г. К. Дмитриева предложила два частных подхода к урегулированию вещных прав на цифровые активы и к их возникновению и прекращению: первый подход, отражающий общую концепцию правового регулирования, —«разрешение соответствующих споров на основе личного закона лиц, совершающих обмен цифровыми активами», второй — «предполагает применение коллизионных правил, применяемых в случаях с трансграничной куплей-продажей» [16, с. 126].

Иной подход предлагают авторы, которые определяют применимое право к цифровым финансовым активам (ЦФА). М. Ю. Кузьменков отказывается от поиска традиционных вещно-правовых привязок для цифровых финансовых активов из‑за их нематериальной и распределенной природы. Вместо этого он предлагает определять возникновение и прекращение прав через место ведения реестра (информационной системы/платформы), что в условиях российского законодательства жестко привязывает эти отношения к российскому праву как праву страны, где зарегистрирован оператор платформы и где фактически совершается юридически значимое действие (внесение записи в реестр) [17]. С его позицией солидарны и З. Р. Ханова, К. Г. Сапарова. По мнению авторов, в абсолютном большинстве трансграничных споров с участием резидентов РФ будет применяться российское право как право страны, с которой отношение имеет наиболее тесную связь [18]. С этим подходом можно согласиться.

Заключение

На основании проведенного исследования, представляется целесообразным внести изменения в статью 1205 ГК РФ, дополнив ее абзацем следующего содержания: «право собственности и иные вещные права на цифровые активы определяются личным законом собственника, а на цифровые финансовые активы, которые внесены в реестр в Российской Федерации, — по российскому праву». П. 1 статьи 1206 дополнить новым абзацем следующего содержания: «Возникновение и прекращение права собственности и иных вещных прав по договору на цифровые активы определяется правом страны, применяемым к такому договору». П. 4 статьи 1206 дополнить абзацем следующего содержания: «Возникновение права собственности и иных вещных прав на цифровые активы в силу приобретательной давности определяется по личному закону лица, у которого возникает право собственности».