Пространственное развитие и социальная архитектура в конституционно-правовом аспекте

Пространственное развитие и социальная архитектура в российском законодательстве не имеют легального определения и представляют собой научный интерес, имеющий практическое применение, поскольку явились ответом на современные вызовы, вызовы неопределенности и запрос на образ будущего. Происходят социальные и технологические изменения: развитие искусственного интеллекта, нейросетей и цифровых технологий влияет (не всегда положительно) на когнитивные способности человека и социальные институты, управленческие механизмы.

Е. Н. Пятшева справедливо отмечает: «Прежние методы управления перестали быть эффективными. Сегодня встал вопрос о «чуткой власти», которая благодаря современным социальным технологиям может услышать, чего хотят люди, и предложить им те форматы коммуникации управленческих решений, которые будут направлены на наиболее быстрое и качественное удовлетворение их потребностей.»[16; с. 65]

Наблюдается кризис социальных институтов: некоторые традиционные форматы образования, воспитания, социальной защиты, корпоративного управления и государственной службы не успевают адаптироваться к новым реалиям, вследствие чего теряют эффективность. Как следствие, происходит рост неопределенности – поэтому и усиливается запрос на формирование нового образа будущего и новых парадигм социального развития, публичного управления.

Социальная архитектура тесно связана с территорией, с ее развитием. В этой связи отметим новый термин в рамках обозначенной темы — пространственное развитие.

В научной литературе сложились различные подходы к определению и соотношению понятий «пространственное развитие» и «территориальное развитие». Как правило, «пространственное развитие» рассматривается с узкой и с широкой позиций. В узком смысле упор делается на совершенствовании инфраструктуры и оптимизации расселения (территориальное развитие), в широком — пространственное развитие охватывает весь комплекс социально-экономических процессов, протекающих на определённой территории, включая территориальное развитие [9; с. 49].

Пространственное развитие по нашему мнению, представляет собой комплексную категорию, включающую стратегические цели пространственного развития, инструменты территориального планирования, институты особых правовых режимов и процессуальные аспекты изменения границ (страны, субъектов Федерации, муниципальных образований); оптимизации расселения и улучшение условий жизни населения в социально-экономической, экологической сфере; безопасности окружающей среды.

В системе публичного управления содержание термина «пространственное развитие» представляет собой комплексный процесс, направленный на качественное преобразование территориально-хозяйственных систем, улучшение условий жизни населения и эффективное использование экономического потенциала территории: это и градостроительная политика, землепользование, транспортная доступность, экологическая безопасность, экономическая, социальная и инфраструктурная сферы, социально- экономическое благополучие, гражданский мир, сохранение культурного и исторического наследия.

Основа пространственного развития – социальное благополучие, гражданский мир и согласие, которые невозможны без взаимного доверия государства и общества, общественной безопасности, в основе которой лежит безопасность личности. Всё это в той или иной мере, по мнению автора, является также и сферой социальной архитектуры.

Отметим новый фактор в рамках исследования, закрепленный в процесс конституционной реформы 2020 г.: общественное здоровье, который наравне с социально-экономическими моделями развития, экологической обстановкой, государственной политикой в отношении условий жизни (включая уровень здравоохранения, труда, быта, отдыха, образования и культуры), демографической политикой, составляет факторы оказывающее влияние на формирование и реализацию в интересах человека, общества и государства его пространственного развития [10].

Еще одной точкой соприкосновения в рамках заявленной темы, по мнению автора, являются интересы. Как одна из основ пространственного развития и социальной архитектуры, в контексте конституционного права они представлены, в основном, в виде публичного интереса. Корифеи отраслевой науки по‑разному определяли его содержание:

сквозь призму правового регулирования (Ю.А. Тихомиров: публичный интерес служит основой для правового регулирования и может ограничивать частные интересы, но такое ограничение не должно быть произвольным: необходимо наличие законодательно закреплённых оснований и соразмерность вмешательства [18; с. 57-58]); как обособленную, самостоятельную сущность (В.Е. Чиркин: «публичный интерес в территориальном развитии не сводится к сумме частных интересов, а представляет собой качественно иное образование, имеющее собственную природу и механизмы реализации» [20; с. 52]; как результат согласования, служащий общему благу (С.А. Авакьян: «публичный интерес выражает конституционные цели государства и общества, а его реализация служит обеспечению общего блага, которое не может быть достигнуто без согласования интересов Федерации и ее субъектов» [1; с. 18]); сквозь призму социального государства (М.В. Баглай: «публичные интересы связаны с задачами социального государства и обязанностью органов власти обеспечивать равенство условий жизнедеятельности граждан независимо от места их проживания» [3; с. 130]).

По мнению автора, применительно к теме научной работы, публичный интерес в пространственном развитии выражается прежде всего в обеспечении: единства территории государства и ее целостности; равных условий жизнедеятельности населения и всестороннего развития личности; рационального использования природных ресурсов; устойчивого социально-экономического развития территорий; доступности инфраструктуры, национальной безопасности. Пространственное развитие сегодня ставит во главу угла интересы человека, общества и государства. И если в отношении уточнения интересов государства поможет их правовое закрепление (в том числе в политико-правовых документах), то интересы общества и конкретного человека должны быть выявлены, прежде всего в правовом поле, поскольку именно они лежат в основе нормативно закрепленных государственных интересов. Существующие механизмы их формирования, выявления, закрепления, в силу стремительно изменяющейся окружающей действительности, необходимо по возможности видоизменять и дополнять новыми, учитывая комплексность поставленных задач.

Одним из выходов может стать социальная архитектура и деятельность социальных архитекторов, рассматриваемая как один из ответов на внутренние и внешние вызовы, поскольку «новая сущность способна создавать устойчивые социальные институты и процессы, обеспечивать гармонизацию общества и адаптацию к меняющейся реальности» [15].

Авторы, исследующие динамику становления в России нового явления - социальной архитектуры определяют общественную миссию и общественную сущность нового направления – «…активное вовлечение социума в процессы преобразования и форм общежития, и ценностей, и видов коммуникации. Отсюда формируется доминанта социальной архитектуры – стратегическая работа с доверием, направленная на построение долгосрочной коммуникационной инфраструктуры для диалога между государством, бизнесом и обществом» [25; с. 7].

А.А. Назаров акцентирует в своим определении суть исследуемого явления и его междисциплинарность: «Социальная архитектура — это «инженерия смыслов», объединяющая опыт великих реформ России и современные технологии управления. В отличие от манипуляций прошлого, сегодня в центре системы стоит доверие. Это междисциплинарная область, где эксперты проводят диагностику общества и проектируют его развитие» [13; с. 63].

«Общественная миссия социальной архитектуры заключается в реализации масштабных социальных задач, направленных на устойчивое развитие общества и государства. Это решение повседневных проблем инфраструктуры и благополучия, а также работа с более высокоуровневыми вызовами: демографическим развитием, межэтническим и межконфессиональным миром, укреплением семейных ценностей. Главная цель – вовлечение граждан в формирование социальной среды и образа будущего, что требует от социального архитектора не только профессионализма, но и способности работать с сообществами, объединяя различные социальные слои и интересы» [14].

Е. Н. Пятшева предлагает несколько функций, которые призваны выполнять специалисты социальной архитектуры: медиация и выстраивание диалога; снижение тревожности и работа с общественными настроениями; вовлечение граждан, интеграция особых групп (напр. разработка специальных решений для адаптации ветеранов СВО, людей с ограниченными возможностями, мигрантов требует тонкой настройки социальных лифтов и общественных связей) [16; с. 67].

Социализация общества ведет к социальной стабильности – основе устойчивого развития, как общей цели социальной архитектуры и пространственного развития.

Этому способствуют повышение уровня социализации общества, рост его консолидации вокруг национальных идей, снижение уровня дифференциации жизни населения и зависимости экономики страны от мировых финансовых кризисов путём создания альтернативных отечественных проектов по стратегическим направлениям развития и т.д.

Политологи рассматривают социальную архитектуру как новое направление деятельности внутриполитического блока: «… демонстрирует новый этап во взаимодействии государства с институтами гражданского общества, приоритетом которого является обеспечение процесса консолидации граждан и государства, обеспечение легитимности власти», как новый этап взаимодействия «… во взаимодействии государства с институтами гражданского общества, приоритетом которого является обеспечение процесса консолидации граждан и государства, обеспечение легитимности власти» [4; с. 820-830].

Д. Д. Сорокина и Ф. А. Милевская следующим образом формулируют свой авторский подход, акцентируя внимание на стратегической составляющей исследуемого явления: «под социальной архитектурой понимается стратегия, направленная на выявление, активизацию и интеграцию социального потенциала для совместного достижения целей общественного развития с помощью проектирования и формирования устойчивых и институционализированных механизмов взаимодействия между государством, обществом и отдельно взятым гражданином» [17; с. 146].

Шарахина Л.В. и Ачкасова В.А. социальную архитектуру рассматривают как синтез для создания устойчивых моделей управления: «социальная архитектура представляет собой некий синтез социального и политического векторов, основанный на социально-конструктивистском подходе. Ее новизна заключается в ориентации на создание устойчивых моделей управления через коммуникационное проектирование социальной среды, основанной на взаимопонимании и гражданском участии» [25; с. 7].

Группа ученых в этом направлении исследуют социальную архитектуру как метод управления. Можно выделить несколько подходов. Одна группа авторов рассматривают его сквозь призму субъектного состава: «метод управления общественными проектами, при котором локальные сообщества рассматриваются не просто как выгодоприобретатели, а именно как соавторы и соучастники позитивных изменений, превращается в важнейший инструмент территориального развития» [12; с. 3]; вторая группа считает что это «новая управленческая логика, основанная на совместной работе над изменением среды и качества жизни людей» [12; с. 4]. Аналогичный подход мы видим у А.Д. Харичева: «Социальная архитектура – новая управленческая логика, основанная на совместной работе над изменением среды и качества жизни людей. В центре этой логики – человек. Это не про технологические манипуляции, а про доверие, вовлеченность и реальные эффекты для отдельных сообществ и общества в целом. Социальная архитектура расширяет функционал политического консультирования, путем перехода от краткосрочных к стратегически значимым проектам» [19].

Отметим еще одно направление в определении социальной архитектуры. Авторы акцентируют внимание на изменении целей и способов управления. Так, А. Н. Чумиков и М.П. Бочаров придерживаются следующей позиции: «в ходе разработки концепции социальной архитектуры в G2C деятельности необходима смена доминанты с задач «информировать» и «предоставить услугу» на «заслужить доверие» и «вовлечь»» «конструкций социальной архитектуры C2G формата, то здесь актуализируется смена установки от «свободы говорить» к «быть услышанным», то есть к развитию краудсорсинговых технологий преодоления общественной пассивности и реализации конструктивных замыслов» [22; с. 18; 23; с.22; 24].

Л.В. Шарахина и В.А. Ачкасова считают, что, «…по сути социальная архитектура, стимулирует переход от патерналистской модели реализации государственной социальной политики и социальных инвестиций бизнеса к соуправлению» [25; с.7].

Фактически, создается новый механизм соуправления.

Отметим, что идеи диалога между органами власти и институтами гражданского общества в национальной науке не нова [8; с. 107]. Российским подходом к построению гражданского общества является социал-демократическая модель, основанная на принципах партнерства и сотрудничества между государством и обществом [21; с. 147].

Таким образом, социальная архитектура — это проектирование и реализация социальных практик и инициатив, направленных на решение актуальных общественных задач, создание эффективных коммуникаций между различными социальными группами, институтами и государственными структурами. Одной их таких задач, по мнению автора, является и пространственное развитие территории. Кроме того, перед пространственным развитием территории стоят некоторые сходные, с социальной архитектурой, задачи, например, социальная устойчивость.

Социальная архитектура является отражением более общей архитектуры публичной власти, конституционной ценностью для которой является ст. 2 Конституции России, закрепляющей высшей ценностью человека, его права и свободы.

К общественным и государственным задачам, характерным для пространственного развития и социальной архитектуры отнесем устойчивое развитие. Это общая цель социальной архитектуры и пространственного развития, а социализация общества ведет к социальной стабильности – основе устойчивого развития.

Одним из базовых целеполаганий в социальной архитектуре, впрочем, как и в пространственном развитии, можно назвать социальную устойчивость. Исследователи социальной устойчивости акцентируют внимание на основном объекте — человеке: «Социальная составляющая устойчивости развития региона должна быть ориентирована на человека, направлена на сохранение стабильности социокультурных систем. Справедливое разделение благ является одним из основных индикаторов данного подхода» [6; с. 16]. А.Ю. Гайфуллин исследует социальную устойчивость как «состояние элементов общества на определенной территории, обеспечивающее стабильность функционирования всей пространственной социальной системы и устойчивое положение ее агентов, противодействуя внешним и внутренним угрозам в длительной перспективе» [5; с.105], в качестве ориентира развития называет устойчивое положение агентов, т.е. людей. Отметим, что концепция пространственного развития так же называет в качестве ориентира человека и его интересы.

В мае 2024 года глава государства в своем Указе «О национальных целях развития Российской Федерации на период до 2030 года и на перспективу до 2036 года» [26] национальными целями назвал: сохранение населения, укрепление здоровья и повышение благополучия людей, поддержка семьи; реализация потенциала каждого человека, развитие его талантов, воспитание патриотической и социально ответственной личности; комфортная и безопасная среда для жизни; экологическое благополучие; устойчивая и динамичная экономика; технологическое лидерство; цифровая трансформация государственного и муниципального управления, экономики и социальной сферы. Очевидно, что наличие в перечне таких категорий, как «экологическое благополучие» и «технологическое лидерство», отражает стремление государства охватить стратегическим планированием весь спектр современного развития, включая вопросы климата, цифровизации и инноваций, что соответствует современным вызовам. Указ № 309 прямо предписал Правительству Российской Федерации обеспечить согласование документов стратегического планирования с новыми национальными целями, что стало отправной точкой для пересмотра всей системы пространственного планирования.

Среди приоритетов пространственного развития до 2030 года, утвержденных распоряжением Правительства РФ от 28 декабря 2024 г. № 4132-р «Стратегия пространственного развития Российской Федерации на период до 2030 года с прогнозом до 2036 года» [27], выделяются: укрепление транспортной и логистической связанности территорий (включая развитие международных транспортных коридоров и внутренней инфраструктуры), поддержка опорных населенных пунктов и агломераций как центров экономического роста; комплексное развитие сельских территорий и малых городов, ускоренное освоение стратегически значимых макрорегионов (в том числе Арктики, Дальнего Востока и Сибири).

Существенное внимание в Стратегии уделяется снижению межрегиональной дифференциации; переходу к более комплексному территориальному планированию, предполагающему согласование интересов федерального центра, субъектов РФ, муниципальных образований, бизнеса и населения; принципу человеко ориентированности пространственного развития: приоритет отдается созданию комфортной среды проживания, развитию социальной инфраструктуры (образования, здравоохранения, культуры), обеспечению экологической безопасности и повышению качества жизни населения.

Для реализации данной задачи необходимо развитие существующих и создание новых институциональных механизмов, способствующих открытому диалогу, обратной связи и учету общественного мнения при формировании государственной политики, при этом учитывая специфику российского контекста и национального менталитета [4; с.825], разделяя так же позицию авторов в том, что «разработка эффективных механизмов взаимодействия государства и общества в российских условиях требует синтетического подхода, учитывающего как важность гражданской активности, контроля и критики, так и особенности социал-демократической модели (стремление к консенсусу, партнерству и коллективным действиям)», дополним необходимостью использовать работающие механизмы для достижения новых целей, преобразовывая их под современные запросы и возможности, дополняя новые процедуры в оправдавшие себя способы взаимодействия и, безусловно, вводить новые формы взаимодействия [7; с. 17].

Формы достижения целей и задач социальной архитектуры так же привлекают внимание, прежде всего, своей сложностью и многоуровневостью. О.Г. Романовская и А. В. Кулакова подчеркивают, что «Формирование социальной архитектуры происходит в рамках междисциплинарных управленческих практик, основанных на признании сложности и аутентичности самоорганизации общества» [11].

А. Н. Чумиков исследуя практики социальной архитектуры, называет проектирование, бюджетирование, развитие территориального общественного самоуправления, патриотическое воспитание, популяризация здорового образа жизни и др. [22; с. 17].

Д. Д. Сорокина и Ф. А. Милевская в своем определении социальной архитектуры называют следующие формы достижения ее цели: проектирование и формирование устойчивых и институционализированных механизмов взаимодействия между государством, обществом и отдельно взятым гражданином [17; с. 146].

Можно отнести правовое обеспечение государственной политики по противодействию новым вызовам, например, социальным деструкциям, в частности запрет пропаганды движения «чайлдфри»: баланс между защитой репродуктивных прав и традиционных семейных ценностей; конституционное закрепление содержания «семья». Очевидно и то, что социальная архитектура использует и смежные механизмы пространственного развития.

Пространственное развитие в России демонстрирует высокую чувствительность к социальной политике – одном из базовых составляющих социальной архитектуры, которая реализуется через механизмы государственных программ социального обеспечения и социальных услуг (развитие систем здравоохранения, образования, культуры и другие), и, как следствие, для достижения смежных задач могут использоваться и однотипные механизмы, характерные и для решения задач социальной архитектуры. Сквозным ресурсным механизмом, обеспечивающим реализацию национальных целей, выступает система национальных проектов.

В заключении отметим, что исследуемые термины «социальная архитектура» и «пространственное развитие» в национальной доктрине новые, многоаспектные и комплексные, взаимозависимые и взаимообусловленные.

Кроме того, они представляются как сложная система, требующая комплексного подхода не только в создании доктринальных основ, но и правового регулирования в едином ключе в связи с тем, что социальная архитектура как более объемное понятие, влияет на управленческие модели, использует механизмы пространственного развития для достижения актуальных задач современности, включая моделирование будущей картины развития общества и государства, в его пространственных пределах.