«С песней по жизни» или история развития «блатной» музыки, как элемента криминальной субкультуры в России

Благодарности: НИР подготовлена в рамках программы стратегического академического лидерства «Приоритет–2030».

Криминальная субкультура традиционно определяется как искажённая система традиций, обычаев, ценностей, правил поведения, сформированная преступным сообществом, образ жизни, принятый в криминальной среде. Она находится в тесной взаимосвязи с культурой общества, а также различными социальными процессами, происходящими в нем. По справедливому утверждению исследователя И.М. Мацкевича, криминальная субкультура представляет собой слоёный пирог, где «каждый слой выглядит, как субкультура определённых групп, занятых конкретной криминальной деятельностью» [1, с. 11].

Отметим, что субкультура преступной среды – это ещё и сложноорганизованная система со своими характеристиками, особой структурой. Сегодня выделяют следующие неотъемлемые элементы криминальной субкультуры: криминальную идеологию, нравственность, образ жизни, организацию, криминальный культ; блоки – поведенческие (клятвы, правила и традиции), экономические (воровской общак»), коммуникативные (татуировки, клички, жаргон), стратификационно-стигматические элементы (делящие преступников по иерархии), сексуально-эротические ценности (половые извращения, проституция, порнография), особое отношение к своему здоровью, алкоголизм, употребление токсических и наркотических веществ, как средство для сплочения группировок [1, с. 12–14, 24]. Иные исследователи акцентируют внимание на других составляющих, относя к элементам криминальной субкультуры, в первую очередь, иерархию преступников; нормы, обычаи и традиции преступного мира; уголовный жаргон; татуировки, клички преступников; методы шифровки и распространения важной для преступников инфор- мации; своеобразные клятвы и ритуалы; стиль одежды, манеры поведения и многое другое [2, с. 36–41].

Отдельно подчеркнём, что важным элементом криминальной субкультуры является уголовный фольклор, представляемый современными исследователями, как антипод традиционного фольклора, который использует его особенности, формы, сюжеты, встраиваясь в него и заражая своей аморальностью. При этом сверхзадачей уголовного фольклора, свойственного в большей мере не «традиционному» уголовному миру, а именно профессиональному преступному сообществу – «главному» транслятору криминальной субкультуры – является передача в некой «непринуждённой» форме от одного поколения преступников-профессионалов к другому значимых для данной криминальной среды ценностей, обычаев, норм и т.п., продуцируя дальнейшее само воспроизведение и само детерминирование профессиональной преступности [3, с. 46–53].

Анализируя развитие уголовного фольклора, отметим, что одной из основных форм его выражения является песня, воспроизводящая ценности преступного мира и имеющая продолжительную историю зарождения и развития, как важнейшего внешнего элемента криминальной субкультуры. Общеизвестно, что ещё в дореволюционный период в России одновременно с формированием профессионального преступного сообщества появляются первые творческие произведения (песни), повествующие о криминальном образе жизни «профессионалов». Так, например, известный правовед Л.С. Белогриц-Котляревский писал, что при государе Алексее Михайловиче в XVII в. сложился особый социальный порядок, в котором разбойники, скитающиеся по степям и постоянно совершающие преступления, воплощали в себе образ свободной жизни русского простолюдина, и именно этот образ нередко становился сюжетом народных песен [4, с. 4, 15–16]. Однако пока эти произведения не имели ничего общего с профессиональным преступным миром, поскольку «творцом» таких песен был народ, а сами песни, восхваляющие криминальный образ жизни, не имели устойчивой связи с профессиональным криминалитетом и преступной средой.

Настоящего расцвета уголовный фольклор и вместе с ним и преступная песня в России достигает в конце XIX – начале XX в. – время, когда профессиональное криминальное сообщество становится замкнутым, высоко консолидированным объединением, имеющим устойчивое положение в преступной среде. Именно с этим временем современные исследователи связывают окончательное формирование в преступном мире и криминальной субкультуры, как важнейшего признака криминального профессионализма, а вместе с ней и её неотъемлемых атрибутов, в том числе уголовного фольклора – преступной песни.

Примечательно, что родоначальниками будущей, так называемой, «блатной» песни являются каторжане – лица, отбывающие наказание в виде лишения свободы на каторжных работах в течение продолжительного периода времени.

Общеизвестно, что ссылка на каторгу, по справедливому утверждению современников, не «исправляла» преступников, а лишь «укореняла» в них желание совершать новые преступления. Так, министр Юстиции Российской империи Н.В. Муравьёв, оценивая исправительную функцию каторжных работ этого периода, заключал, что такие места лишения свободы лишь поддерживают и «вновь зарождают преступления», поскольку освободившийся преступник ещё больше в данных условиях приобщается к ценностям и нормам криминальной субкультуры и выходит из мест заключения более «испорченным и беспомощным» [5, с. 73].

Именно в таких местах заключения (преимущественно в Сибири) уголовный фольклор получает значительное распространение, что вызывает серьёзный научный интерес среди исследователей российской культуры. Так, известный отечественный музыковед, фольклорист В.Н.

Гартевельд в 1908 г. во время поездки в Сибирь предпринимает одну из первых попыток собрать музыкальные записи ссыльных каторжан и политических заключенных. В 1909 г. 12 предварительно обработанных песен были им записаны на пластинки, а в 1915 г. им была выпущена брошюра «Песни каторжан» с текстом композиций [6, с. 2–10]. Эти произведения были пропитаны духом обречения, безнадёжности и безысходности. Среди названий песен каторжан обращают на себя следующие наименования: «Ах, ты доля», «Посреди палат каменных», «Вопль узников», «Зачем я мальчик уродился», «Кандальный марш», «Плач», «Идёт он усталый» и другие. В них особое внимание уделяется непростой доле профессиональных преступников и их тяжёлой жизни в условиях заключения. В целом, в начале XX в. в России было издано примерно сто сборников стихов и песен, посвящённых преступному образу жизни и неволе.

После событий Октябрьской революции 1917 г. криминальное «творчество» получило ещё большую распространённость [3, с. 46–52].

Советские исследователи-культурологи в связи с этим даже стали выделять отдельный тип таких песен (по среде распространения данных произведений), именуя их «блатными» или тюремными [7, с. 59–65]. Считается, что приставка «блатные» начала добавляться к некоторым элементам криминальной субкультуры, таким как песня или музыка, в целом, именно в 1920-е гг., когда профессиональный преступный мир стал ещё более консолидированным и структурированным, а среди «профессионалов» начали выделять настоящую криминальную элиту – «воров в законе» – «истинных» носителей ценностей, норм и внешней атрибутики криминальной субкультуры [8, с. 66–69].

Отметим, что в советский период уголовный фольклор получил новый импульс развития, что обусловлено уже не только продолжительными сроками заключения в местах лишения свободы, но и тяжёлыми условиями жизни в учреждениях системы ГУЛАГ. При этом мощным проводником криминальной субкультуры, по справедливому замечанию исследователя Т.А. Фетисовой, в советский период стала интеллигенция, прошедшая «сталинские лагеря» и «вкусившая» привлекательность инакомыслия и свободы, в связи с чем трансляторами криминальной субкультуры выступают в этот период не только профессиональные, но и политические преступники [9, с. 161–170].

Со временем преступная песня становится неким проводником, средством приобщения «традиционных» уголовников к ценностям и нормам жизни представителей высшего профессионального криминалитета, транслятором криминального опыта. Советская «блатная» музыка со временем приобретает всё большую поэтичность, хотя сюжеты уголовного фольклора, в целом, не отличаются разнообразием. Нередко в таких «блатных» песнях описывалась жизнь профессионального преступника, «воровские» законы, а базовый конфликт в произведении заключается в противопоставлении мира профессиональных преступников всему остальному. При этом содержание песен такого рода, по-прежнему, наполнено обречённостью, агрессией и борьбой преступников с жизненными препятствиями [10, с. 75–84]. И несмотря на запрет творчества такого рода, в самой криминальной среде «блатная» музыка получает значительное распространение [11, с. 121].

В постсоветский период «блатная» музыка ввиду провозглашения демократических принципов и свободы творчества начала переживать новый расцвет [12, с. 7–12]. Согласно отдельным экспертным оценкам, в начале 2000-х гг. на радиостанции «Шансон» (одной из ведущих и активно развивающихся радиостанций центрального региона Российской Федерации) в отдельные эфирные дни «блатные» песни, так называемой, «лагерной» тематики 1940-60-х гг. занимали до 92 вещательного времени в наиболее слушаемые часы радиоэфира. При этом для заполнения эфира использовались не только «старые» записи, но и обработанные и заново исполненные «блатные» аудио произведения [13, с. 150].

На особую распространенность «блатной» песни в современности также указывает тот факт, что в настоящее время исследователи стали даже особо выделять преступную лирику, как составную часть криминальной субкультуры (эмоциональный элемент), подчёркивая, что она чаще всего выражается именно песнями и реже различного рода стихотворениями и небылицами [14, с. 80]. Однако такая «блатная» музыка в постсоветское время стала особо распространена уже не только в преступной среде, но и среди народных масс, а прерогатива на создание и воспроизведение «воровских» песен исключительно криминальными элементами, занимающими высокое положение в преступной иерархии, была утрачена.

Характерным для современного периода стало, по справедливому замечанию исследователя А.И. Гурова, также активное приобщение не просто широких народных масс к такому творчеству, но и, в первую очередь, несовершеннолетних, молодёжи, вследствие чего стала чётко прослеживаться романтизация преступного образа жизни, героизация преступников-профессионалов в среде подрастающего поколения. Воздействие на аудиторию слушателей оценивается как значительное, и такое эмоционально-информационное воздействие стало активно помогать криминальному миру в условиях отсутствия жесткой цензуры «вербовать» своих новых «рекрутов». В результате этого возник эффект подмены традиционных духовно-нравственных ценностей ценностями и нормами криминальной субкультуры в наиболее неустойчивой социальной среде – в среде молодёжи [15]. Причём эта подмена в настоящее время обществом уже не воспринимается как нечто отрицательное и непозволительное. Хотя аккумулирование таких антиценностей в массовом творчестве в конечном итоге, по справедливому замечанию современных исследователей, приводит к негативным последствиям в виде создания привлекательного образа жизни не просто «традиционных» уголовников, но и профессиональных преступников [16, с. 62–65; 17, с. 173–176].

На необходимость ограничения влияния такого контента на граждан и, в первую очередь, на несовершеннолетних, как на «кадровый резерв» профессиональной преступности, в настоящее время указывают не только исследователи-теоретики [18, с. 332–340; 19, с. 9–16], но и законотворцы. Так, например, в законопроекте № 1009841-7 о внесении изменений в Федеральный закон «Об основах системы профилактики правонарушений в Российской Федерации» и Федеральный закон «Об информации, информационных технологиях и о защите информации» в части реализации механизмов профилактики и противодействия распространению криминальных субкультур в Российской Федерации предусматривалось ввести ограничение доступа граждан к сайтам в сети Интернет, романтизирующим образ жизни преступников, в том числе посредством использования криминального творчества. Другим законопроектом № 318286-7 «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации в части запрета пропаганды криминальной субкультуры» предлагалось пресечение дальнейшего распространения ценностей криминальной субкультуры в информационной среде посредством предоставления Роскомнадзору России во внесудебном порядке права блокировать сайты, контент которых формирует представление о привлекательности криминального образа жизни.

Так, в обоих законопроектах предусматривалось ограничение доступа к информационным ресурсам, пропагандирующих ценности криминальной субкультуры, в том числе к уголовному фольклору. Представленные законопроекты были отклонены вследствие выявления ряда недостатков, например, недостаточно разработанного с научно-практической точки зрения понятийного аппарата, используемого в документации. Однако разработанная в данных проектах проблематика необходимости активизации борьбы с «распространителями» криминальной субкультуры (особенно среди молодёжи) в условиях активной подмены традиционных духовно-нравственных ценностей антиценностями криминального сообщества, культивируемых, в том числе в уголовном фольклоре, заслуживает положительной оценки. Это даёт основание заключить, что направление противодействия пропаганде ценностей и норм криминальной субкультуры, выражаемых в различных формах (в том числе в форме уголовного фольклора – музыкальном творчестве преступников), по-прежнему, актуально и требует тщательной проработки и решения на законодательном уровне во избежание дальнейшей криминализации молодёжной среды в условиях всеобщей информатизации общества, повышения доступности к различным информационным ресурсам и расцвета внешней атрибутики криминальной субкультуры.

Таким образом, можно заключить, что криминальная субкультура, постоянно эволюционируя, находит свое отражение в многочисленных внешних атрибутах преступного мира. Криминальные традиции включают в себя широкий круг неформальных норм поведения, в числе которых татуировки, своеобразная манера поведения, лексика, символика, клички, а также «блатные» песни. Зародившись в конце XIX – начале XX в. в России «блатная» музыка, как элемент криминальной культуры, прошла продолжительный путь развития. Первоначально, являясь элементом субкультуры замкнутого преступного сообщества «профессионалов», «блатная» песня являлась транслятором преступных ценностей, обычаев, норм и правил поведения, а также образа жизни профессионального уголовника, функционирующим исключительно в преступной среде. В дальнейшем – в постсоветский период – «блатная» музыка «вышла» из преступной среды «профессионалов» и стала восприниматься большей частью общества, как часть массовой культуры, отличающейся своим жанровым направлением, но не утратила своей функции передачи криминальных ценностей и норм другим поколениям, что в условиях активного утверждения масс-культуры вызывает серьёзную обеспокоенность. При этом проблема ограничения распространения криминальной субкультуры в обществе до настоящего времени, несмотря на принимаемые попытки, не нашла должного решения и отражения в отечественном законодательстве. Ввиду этого считаем необходимым дальнейшую проработку данного вопроса и решения его на федеральном уровне посредством внесения изменения в действующее отечественное законодательство с целью ограничения распространения подобного творческого контента – «блатных» песен и прочих атрибутов криминальной субкультуры, имеющих большое смысловое наполнение.

Находим это особо важным во избежание вовлечения в профессиональную преступную деятельность не просто «традиционных» преступников, склонных к общественно опасному поведению, но и законопослушных граждан (прежде всего, подрастающего поколения), увлечённых внешними атрибутами криминальной жизни, в том числе «блатной» музыкой, и переставших разделять «реальный» и творческо-криминальный мир, в котором преступники предстают героями и романтиками, ведущими борьбу со «злом», противопоставляющими себя всему миру и, непременно, в конечном итоге, предстающими победителями этого противостояния.